РЕТРОСПЕКТИВА ПОЕЗДКИ №7: ДРУГ | 08/06/20

[Report][Life][Мысли][Food][Location: Заброшка]

|Кажется, с учётом того, сколько я засыпал, спали мы немного. Хотя время уже близиться к 12:00, и задерживаться дольше нельзя, поэтому, отложив пробуждение до самого предела и позволив себе поваляться в кровати ещё некоторое время, мы начали интенсивно собирать вещи. Саши озвучила свои планы: она собиралась оставить вещи в номере, сходить на ещё один залаз, проводить меня, вернуться за чемоданом, и оставшейся время до полуночи (именно на такое время был единственный на это число поезд) слоняться по округам. Моей же душе, откровенно говоря, было бы спокойнее, потрав мы это время на подготовку к выезду; с сожалением вынужден признать, что залазной опыт был для меня в большей степени испытанием, которое я не готов был повторить так скоро. Я не спешил высказывать ей эти мысли. Саша куда-то отошла, и в номер зашёл Юра, в грубоватой форме требуя от нас поторопиться и освободить номер для следующих клиентов, на что я ответил, что мы ещё не собрали все вещи, и прямо сейчас этим заняты. Почти собрав вещи, Саша попросила сделать нам обоим бутерброды, но потому как я спешил, решил сделать только ей на дорогу. По пути за нашими продуктами, лежащими в общем холодильнике, в коридоре хостела, она также попросила меня спросить у Юрия, можно ли оставить еду в холодильнике, на что я согласился, однако, по кратчайшему пути номера к коридору во мне закрепилось зародившийся сразу после визита Юрия вопрос – с чего она взяла, что ей позволено оставлять здесь багаж? Юра прямым текстом говорил нам убираться, что, хоть и не перечило разрешению оставить вещи напрямую, но к этому как-то не располагало, из-за чего мне показалось глупым его об этом спрашивать, и за миллисекунды, за которые я доходил до холодильника, моё сознание решило его об этом не спрашивать, за что Саша меня упрекнула по моему возвращению в номер, и собиралась было спросить сама, но тут вошёл сам Юрий, дабы лишний раз поторопить нас. Саша сказала ему, что они, мол, договаривались за то, чтобы чемодан оставить здесь, чего Юрий отрицать не стал, но, исходя из его слов, передумал, не оповестив об этом нас, по причине того, что он всё ещё винил нас за его сломанный чайник, за что мы были виноваты лишь в том, что были последними его пользователями до того, как тот сгорел, что, впрочем, фактом не было, но что мы опустили. Юрию же было наплевать: «как вы со мной, так и я с вами» - сказал он. После этой сцены я чувствовал, что меня упрекнули несправедливо, и я указал Саше на его неблагосклонность, из-за которой я и не задал нужного вопроса, на что Саша ответила, что она с ним договаривалась заранее, и если уж я верю человеку, который столько раз замечен был во лжи, то могу идти к нему. В самом деле, и обещанная полиция ни разу нас не проверила, и комнаты, которые были заняты, становились внезапно свободными. По большему счёту, Сашу подставили, а я её за это упрекаю. Я извинился, признав свою неправоту. Мы вышли, и сели на лавочку, где сидели шесть дней назад в ожидании, чтобы нас впустили. У Саши уже выступили слёзы; она начала писать Виталию, хотя возможно и сама не понимала, зачем. Я же не до конца понимал, почему она так плачет. Конечно, тащится с тяжёлым багажом до вокзала - это достаточно неудобно, однако, для меня ещё не причина для слёз. Может быть, она плакала из-за несправедливых слов, которые я выкинул. Конечно, мне хотелось как-нибудь её поддержать, однако же, у меня не находилось вариантов, как это сделать, и если обычно я мог хотя бы думать, то в этот день жара брала на себя слишком много ресурсов, заставляя чувствовать неудобство, на которое отвлекался мозг. Саша попросила отнести мусор, объяснив куда, и я пошёл. Почему-то я был очень раздражителен, и мне было от всего неуютно. Выбросив мусор, я вернулся к ней, и снова сел рядом, как истукан. Она сказала, что знай она, что ей не позволят оставить вещи, продлила бы аренду на ещё один день. Снова я позавидовал тому, как она может распоряжаться деньгами. Через некоторое время меня зачем-то подозвал к себе Седоволосый Юра. Я пошёл, уже не боясь ничего, потому как не пользовался более его милостью; он спросил, до скольких часов нам было предпочтительно оставить багаж. Не зная ответа на сей вопрос, я направился к Саше; та сказала, что уже не хочет оставлять здесь вещи, и поэтому я и забыл вернуться к Юрию, а он, к сожалению, не забыл, и предложил самостоятельно понести чемодан в номер, потянувшись к нему рукой, на что Саша отреагировала, резко схватив багаж за ручку и сказав заплаканным голосом человека, которого все достали: «пожалуйста, не трогайте мои вещи!». Между тем, по тому, что он даже пытался загладить вину, не оставалось сомнений, что на него может влиять Виталий, слово которое более весомо в хостеле, и который куда больше боится за его репутацию, чем Юрий. Уточнив, можно ли в самом деле оставить чемодан в камере хранения на ЖД вокзале, как предложил Юра, Саша двинулась, и мы пошли на ближайшую остановку. По пути она сказала, что обижена, потому как я не помогаю ей, о чём я, разумеется, не мог не думать, однако же решил, что если нужна будет помощь – мне сообщат, что я и передал Саше, в ответ на что она сказала, что это вещь сама собой разумеющийся, на что я, в качестве своей невиновности, сказал, что опыта в поездках я, увы, не имею, а посему для меня это таковым не является, на это Саша сказала, что понять это я мог и в обыденных примерах. Поковырявшись у себя в голове, я нашёл два случая, когда я ходил с кем-то за покупками – когда мой лучший «друг» детства воровал деньги, за счёт которого радовал всех детей на площадке, а я с удовольствием ходил с одним из «приятелей в McDonald’s, и когда ходил за покупками с роднёй, однако родня же сама просила меня, и соответственно я мог точно знать, что моя помощь не будет чем-то неуважительным. На это Саша сказала, что приятели и друзья – не родители, и не будут просить – я должен сам догадываться, когда нужна помощь, и предлагать её; я сказал, что не знал всего этого, и думал, что предложение помощи может быть расценено как неуважение, но впредь я буду знать, что таковым оно не является, упустив то, что просьба должна быть ещё и уместной. После всего я предложил понести её чемодан, но она отказалась, и я сказал, что не буду настаивать, тем самым сделав любую дальнейшую возможную обиду за это неоправданной. В ожидании маршрутки, которая, кстати, опять подводила, не совпадая с данными из приложения Саши. Я, тем временем, будучи не менее заебавшимся и не менее расстроенным, поплакивал – отчасти показушно, чтобы показать Саше, что мне тоже тяжело, но она этого не заметила, что хорошо. Маршрутка приехала, хоть и с задержкой, мы сели, и поехали в сторону ЖД вокзала. Вышли мы в самом начале улицы, и предстояло ещё немало пройти вверх по подъёму. Мы присели на лавочку, на которой я переводил дыхание шесть дней назад, после целого дня ходьбы от кольцевой дороги до той же улицы.

=

[Life][Report]

Покопавшись в голове я нашёл два случая, когда я ходил с кем-то за покупками – когда мой лучший «друг» детства воровал деньги, за счёт которого радовал всех детей на площадке, а я с удовольствием ходил с одним из «приятелей в McDonald’s, и когда ходил за покупками с роднёй, однако родня же сама просила меня, и соответственно я мог точно знать, что моя помощь не будет чем-то неуважительным

_

=

На это Саша сказала, что приятели и друзья – не родители, и не будут просить – я должен сам догадываться, когда нужна помощь, и предлагать её; я сказал, что не знал всего этого, и думал, что предложение помощи может быть расценено как неуважение, но впредь я буду знать, что таковым оно не является, упустив то, что просьба должна быть ещё и уместной. После всего я предложил понести её чемодан, но она отказалась, и я сказал, что не буду настаивать, тем самым сделав любую дальнейшую возможную обиду за это неоправданной. В ожидании маршрутки, которая, кстати, опять подводила, не совпадая с данными из приложения Саши. Я, тем временем, будучи не менее заебавшимся и не менее расстроенным, поплакивал – отчасти показушно, чтобы показать Саше, что мне тоже тяжело, но она этого не заметила, что хорошо. Маршрутка приехала, хоть и с задержкой, мы сели, и поехали в сторону ЖД вокзала. Вышли мы в самом начале Вокзальной Улицы, и предстояло ещё немало пройти вверх по подъёму. Мы присели на лавочку, на которой я переводил дыхание шесть дней назад, после целого дня ходьбы от кольцевой дороги до той же улицы.

Саша была расстроена считая, что бутерброды испортятся на что я предложил съесть их, но она сказала, что это можно, но тогда ей не будет чего есть. Я же пояснил, что подумал об этом лишь потому, что полагал, что их порча – неизбежна, однако Саша уповала на то, что на вокзале будет холодильник. Отдохнув, мы пошли дальше. Я шёл медленно, из-за чего в один момент достаточно сильно отстал. Даже не знаю, из-за чего – из-за жары, усталости, туфель, или всего вместе. Она спросила, почему я иду медленно, что я скинул на усталость, в ответ на что она спросила меня, почему я не попросил её идти медленно, на что я, довольно грубо, сказал, что не собираюсь ни о чём её просить; если хочет идти медленней, пускай идёт. Мы пошли на вокзал, опросив сперва одну кассиршу, подошли к другой, и та, приняв деньги, повела нас к комнатке, которая, видимо, и была камерой хранения. Саша положила свой чемодан, а вот за то, чтобы положить кулёк, который нёс я, нужно было платить отдельно. Саша предложила положить его на чемодан, но женщина сказала, что не может так поступить, и пришлось вернуться, внести ещё одну плату, и наконец-то избавиться почти от всего лишнего для залаза груза. Затем мы перешли дорогу, и сели на ту лавочку, у остановки которой шесть дней назад умственно отсталый ругался с кондукторшей по поводу проезда. Там я высказал сомнения, по поводу идеи с залазом, сказав, что опасаюсь и за время, и за свою обувь; Саша, как следовало ожидать, сказала, что я не хочу. Хотя я и в самом деле не хотел, но эта фраза начала меня уже бесить: мало того, что я пока лишь озвучил сопутствующие проблемы, не отказываясь ни от чего, так ещё и проблемы эти – не зависят от моих желаний. Не зная, как это выразить, я сказал, что моё желание «нейтральное»; Саша указала на нелогичность этой фразы, а я не сумел правильно её растолковать. На карточке у Саши оставалось меньше тысячи, чему я словесно посочувствовал так, как может сочувствовать человек, для которого подобное являлось бы обыденностью, реши он жить. Наличных денег у неё вовсе не было, поэтому я отдал ей сто купюр, которые она мне заранее дала на дорогу, и которые могли гарантировать моё успешное возвращение, даже в случае если я опоздаю или сотру обувь – впрочем, то всё равно было нежелательно, и ещё более нежелательно это стало теперь, потому как Саша рассчитала деньги так, чтобы осталось мне лишь на Николая, а остальные деньги надобно потратить на дорогу. Мы встали, отправились на восток, а затем по склону на север; шесть дней назад я смотрел в ту точку, наблюдая за красивым вечерним небосводом. Там, свернув направо на одну из улиц, мы увидели людей – очевидно, ждущих общественный транспорт, и присоединились к ним. У одного из них Саша спросила, ходит ли здесь нужный ей номер, что они подтвердили, и мы стали ждать. На той остановке не было ни крыльца, ни лавочки; то, что это остановка можно было понять только по ждущим людям; даже тень от веток деревьев была всего одна, тоненькая, что едва бы накрыла треть головы, и та занятая, поэтому пришлось париться на солнце, в мучительном ожидании. Через некоторое, по ощущениям долгое, время приехал советский деревенский автобус, с облезшей краской белого с синими линиями. На нём мы прибыли в один из районов города, и долго там бродили в поисках банкомата, с которого можно было снять деньги, а солнце не щадило.

Долго разгуливая, мы зашли в магазины, где Саша, помимо прочих украшений и безделушек, приметила две фигурки, которых нарекла Юрой и тем черноволосым, без видимой для меня связи.

Один банкомат оказался сломан, так что мы пошли искать другой, и наконец-то тот нашёлся, и чудо, казалось, что был рабочий. Оттуда она сняла деньги, мы сели на очередной общественный транспорт, который привёз нас, как могло показаться, за город, совсем недалеко от заброшки, которую нам предстояло посетить – местный райком КПСС. Мы с Сашей присели неподалёку и отдохнули ещё немножко.

Она вновь нацепила на меня цветочек, что, должно было говорить о том, что она уже не злится на меня, но в тот момент я был слишком заёбан, чтобы оценить это, а посему я сидел, как если бы ничего и не было.

Через несколько минут мы пошли; Саша стала искать вход; лезть в окно было не вариант, потому как могли засечь, так что спокойно зашли в свободный вход у передней стороны. Разумеется, чистота была полной противоположностью того, что там творилось; всюду разбросанные кирпичи и мусор, как и в «Колизее». Особо интересным или красивым мне объект не казался, но вполне возможно, что виною тому было тогдашнее настроение. Комнаты были все как одна, ничего примечательного.

Разве что надписи, и одна выемка, привлекающая внимание своим зелёным покрасом и стрелкой туда указывающей – видно, там делают закладки. Мне стало интересно, что будет если обыкновенные бродяги, вроде нас, назло наркоманам и дилерам возьмут да выбросят товар – у них там такой вариант предусмотрен? Бродили по первому этажу мы недолго, потому как интересного было там мало, и найдя лестницу мы поднялись на последний. Лестница находилась в боковой части здания и была под открытым небом; половую поверхность и воздух вплоть до входа на этаж ничего не разделяло. Несколько сантиметров над полом располагался широкий выступ, чуть длинней ступни, от него шёл вверх ровной линией ряд кирпичей – Саша поняла, что по ним и пролегал путь на крышу.

Я сразу же понял, что не осмелюсь. Не попади случайно ногой по этому небольшому выступающему кирпичу – и ты падаешь, и ничто не обещает, что не за границу, вниз навстречу с землёй. При осознании того, что подобным способом руферы забираются на крыши, а может и более опасными, и при том их смерти – не обыденность, я уже окончательно укрепил в себе мысль, что даже для таких вещей – нужно родиться, а научить этому нельзя равно также, как нельзя научить человека таланту или уму – можно лишь пробудить в нём эти способности, что не имеет пользы, если тех нет. Я не успел сообщить Саше, что не смогу подняться по этим небольшим выступам, потому как она решила ещё немного осмотреть здешние комнаты. Благо, хоть само здание не было особо эстетичным, вид из него был весьма красивый; открывался взор на немалый пласт этого города из, почти что, загорода. В одной из комнат Саша чего-то испугалась. Когда я дошёл за ней (я незначительно отставал), спросил, что там. Судя по её словам - «голубь…», птица резко взлетела спугнувшись её, неожиданностью чего напугала Сашу взаимно. Мы вернулись к тем выступающим кирпичам, я честно признался ей, что не смогу по ним забраться, так как они «тонкие» - не смог выразить мысль. Сильно не огорчилась, и мы решили просто посидеть на окнах, хоть и отметила, что многие взоры загораживают деревья, выше уровня которых, то есть на крыше, куда мы хотели залезть, они бы не мешали. Сели мы на крайнее, западное окно, парадной части здания. Саша достала телефон и включила «очная ставка». Как обычно, она свободно двигалась на «подоконнике», в то время как я вжался во всякую опору. Саша предложила также высунуть ноги на внешнюю сторону «окна», и я сперва сказал, что мне страшно; она спросила, почему я пересилил свой страх тогда; у меня не было вразумительного ответа, просто на «окне» было страшнее; затем я высказал надежду, которую держал – что со временем посещения залазов страх уйдёт, на что Саша сказала, что это не так работает – страх не уйдёт, если не будешь пробовать; я, как обычно, закинул одну ногу, а затем и другую, держась руками за краюшек «подоконника» с внутренней стороны, и держась ближе к ней, потому как мне казалось, что моё тело не выдержит равновесия и упадёт вниз, если продвинусь ближе. Итого, у нас было сорок минут, после которых мы должны были идти на маршрутку, от которой ехать на встречу к Николаю. Так мы сидел, обсуждали всякое. Саша достала фотоаппарат и снимала прохожих по тропинке.

В один момент, там проехали несколько детишек на велосипедах, и один из них, в красной футболке, крикнул: «СУИЦИДНИКИ!», что нас достаточно насмешило, ибо было ироничным в контексте того, как мы познакомились. Она попросила предупреждать её, как только кто-то будет идти по весьма дальней дороге справа, откуда мы пришли, однако я не успевал, в чём не было ничего удивительного, так как пешеходы появлялись и скрывались за стадиончиком достаточно быстро. Там появлялись те велосипедисты. Мы заговорили про предстоящее, я высказал надежду на то, что Николай не окажет мне из-за того, что я грязен, в результате скитаний, на что Саша ответила, что это не грязь, а пыль, и что она была в куда более нелицеприятном состоянии – вся в жравчине, однако и такой её подбирали водители, но если я хочу паничить, то, мол, ок. Она не злилась, но всё же, мои слова она приняла за панику, которая ей не нравится. Я же в свою очередь сказал, что паниковать не собирался, что было чистой правдой. Вот, настало время идти. Я первый с опасением перебросил свои ноги на пол здания и прошелся. Не из приятных всё же места эти заброшки, хоть, бесспорно, интересные; всякие ямы, дыры, мусор и пыль - не учитывал я всего этого. Саша ещё собирала вещи, и пока я ходил, как она позднее сказала, вернулись по той тропинке те велосипедисты, и тот, кто объявлял по округе о «суицидниках» позировал ей. Хотя уже пора было, но Саше захотелось в туалет. Ничего не поделать, пришлось ждать. Меня она попросила пройти в начало коридора и следить там. Правда, я не знаю, что следовало бы делать, если бы там кто-то шёл. Саша, отвечая на этот вопрос, сказала не пускать их, однако я бы, скорее, её предупредил, ибо не вижу никакого права за собой кого-то не пропускать. Впрочем, никого к нам не вела дорога, что хорошо. Она закончила и мы пошли дальше. Когда мы спустились Саша снова охнула. Я спокойным тоном спросил «Снова голубь?» - Саша просто указала мне на небольшое кирпичное сооружение, за которым сидели и прятались от нас двое парней, что нас насмешило. На выходе я спросил у Саши, что он, как она думает, они делали, Саша сказала, что, потому как там было двое парней, то вероятно что-то употребляли. Похоже было на правду. Мы вернулись к остановке, и стали ждать автобуса, он всё не хотел идти. Времени до прибытия Николая становилось всё меньше и меньше, и я снова начал нервничать, а настроение моё ухудшало палящие солнце. Я предложил Саше присесть, у себя в голове аргументируя это тем, что мы не дауны, и успеем выбежать, однако Саша считала, что лучше стоять, дабы он нас высокой вероятностью заметил. Ждали мы, по моим ощущениям, долго, и вот нужный автобус… проехал мимо нас – видимо от переполненности. Я становился злее. Я просто сообщил Саше, что мне плохо, (что было правдой лишь отчасти, так как плохо мне было от усталости, а не физически) и мне придётся присесть, на что она просто ответила «окей». Прошло ещё немало времени, а нужная маршрутка всё никак не возвращалась, готовая нас принять. Саша сказала, что лучше бы позвонить Николаю, и заранее предупредить о возможной задержке. Так я и сделал. Я заранее продумывал текст, и переспрашивал у неё, что ему следует сказать, потому как сам не знал, и слова у меня терялись, но в какой-то момент Саша раздражительным тоном ответила, что уже всё сказала. Я совсем расстроился. И без того мне было плохо, а она просто отказывается повторить слова, из-за чего я могу в чём-то ошибиться! В это ведь нет ничего сложного! Было шумно, и в этом шуме телефон крайне слабо позволял мне слышать Николая, из-за чего мне, по большому счёту, приходилось делать вид, что я его слушаю, что, если проебаться, значительно ухудшило бы ситуацию. Времени было всё меньше, автобуса всё не было. Саша предложила вновь ему позвонить, спросив, не может ли он остановиться на какой-то улице. Мне подумалось, что она предлагает мне спросить у него, не может ли он подобрать нас здесь. Он начал спрашивать, какой это район. Я тут же начал спрашивать это же у Саши, а она рыться в своём телефоне. Наконец-то я назвал район, и он сказал, что как прибудет, то подумает – по крайней мере это то, что я сумел разобрать. Я пересказал то, что едва слышал, и Саша сказала, что зря я предложил ему приехать сюда, потому как это далеко, и разве что ему в убыток ехать сюда. Я уже был зол, и мозг тогда не понимал, что я сам напутал. Саша начала мне объяснять, где мы, где та улица; я ничего не мог понять, и это уже вывело меня из себя: я сказал, очень грубо – «Я просто тупой, всё!». Затем, я как-то сказал одну очень обидную вещь – «Тогда можешь не ехать». Я уже не думал, пожалею ли я об этом, окончиться ли всё этой поездкой – мне хотелось, чтобы это просто кончилось. Наконец-то, грёбаный автобус приехал, и, о чудо, он остановился! Мы вошли туда, оплатили билеты и сели; Саша сказала позвонить Николаю, и оповестить об этом, что я и сделал. Из эфира я уловил слова о том, что он через пять минут прибудет, а нам, между тем, ехать ещё 20, что я уточнил у Саши, после чего вернулся к разговору к нему; тот, вроде как, подождёт нас, что не могло не радовать. В безмолвии мы проехали на нашу улицу. Уже на выходе вдали мы заметили красную машину – видно она и была нам нужна, так как марка, в которых мы ничего не смыслили, была красная, и стояла она там, где, как предполагала Саша, она должна была остановится. Не было времени удивляться, как хорошо она ориентируется, мы перешли дорогу, и пошли к ней. Мне казалось, что вероятность такого совпадения мала, и это та машина, а посему я начал монолог, который можно было трактовать и как прощание временно и как прощание последнее – в зависимости от того, хотела ли она общаться после того, как я впервые чуть ли не накричал на неё, что было крайне ублюдочно. Благо, она начала спрашивать, прощание ли это, и я на автомате сказал, что нет, чему она, благо, возрадовалась, а значит что наши отношения продолжались. У машины нас уже ждал водитель. Я подошёл к нему, назвал своё имя, он понял, что я его клиент, и я сел. Дверца я закрыл плохо, и Николай, видя что я не могу закрыть как следует, сделал это за меня, как грёбаный лакей… Мы двинулись, оставив Сашу позади, а мысленно я оставлял позади эту поезду. Николай с попутчиком говорили о чём-то своём, не обращая на меня внимания, что снова-таки было мне в выгоду; мы проезжали мимо какого-то завода, и я осматривал вышку на его территории, думая, смогу ли я туда залезть, и тревожась от этой же мысли. Вечерело. Солнце уже не раздражало, а в солнцезащитных стёклах автомобиля казалось красивым. Покинув пределы города, проезжая просторные поля, тянущийся бесконечной тугой траву возле обочины, красиво освещаемую солнцем, по утрамбованной дороге, казавшимся бесконечною, с гигантскими кучевыми облаками, контрастирующие с землёй, я испытал эстетическое удовольствие, но больше тому огорчился, чем обрадовался: неужели я постарел, и теперь получаю удовольствие не от городов, как раньше, а от спокойных, просторных пейзажей? Это казалось мне несправедливостью, что возраст диктует мне свои вкусы, и кроме того – я не считал это «своим» - я настоящий люблю и высотки, на разном расстоянии друг от друга, святящие тысячами огней в ночи, и красивые «пустынные» пейзажи природы. Понимая, что с этим я всё равно не разберусь, то и дело отводил взгляд о окон, и смотрел себе под ноги, пытаясь небезуспешно ни о чём не думать.